Протоиерей Валентин Амфитеатров

 

«Священнический труд тяжел,

очень тяжел, если исполняет­ся

по чину и по совести, но он безмерно легок,

когда священ­нику приходится видеть доб­рые плоды

посеянного им на ниве любви...».

                               Протоиерей Валентин Амфитеатров

 

Отец Валентин родился 1 сентября 1836 г. в селе Высоком Кромского уезда Орловской губернии в благочестивой семье священни­ка Николая Амфитеатрова и его супруги Анны.

 

Одиннадцати лет он поступил в Орловскую Духовную семина­рию, а в 1853 г., согласно прошению, был переведен в Киевскую. Со­хранилось свидетельство о ее окончании, которое характеризует поведение юноши как «весьма хорошее», способности как «очень хорошие», а прилежание как «усердное».

 

В 1854 г. будущий пастырь поступил в Московскую Духовную академию, после окончания которой в июне 1858 г. хотел остаться в Москве, чтобы иметь возможность регулярно пользоваться биб­лиотеками. Однако из-за отсутствия преподавательских мест в московских духовных школах он был определен в Калугу инспек­тором и учителем высшего отделения Духовного училища. Из пи­сем калужского периода видно, что юноша болезненно переживал «невозможность иметь книги для чтения с целью образования себя».

 

В 1858 г. молодой выпускник Академии удостоился степени кан­дидата богословия, а в следующем году был переведен для препо­давания всеобщей и русской истории и греческого языка в Калуж­скую семинарию, где за усердное исполнение своих обязанностей получил особую благодарность от правления.

 

В 1860 г. Валентин Николаевич женился на дочери протоиерея Иоанна Филипповича Чупрова, Елизавете Ивановне. По воспоми­наниям ее брата, известного ученого и общественного деятеля Александра Ивановича Чупрова, они с сестрой росли «в прекрасной семье... среди разумных забот родителей и простой, но достаточ­ной обстановки маленького города». Брак отца Валентина был счастливым. Через два года у супругов родился сын Александр, а позже три дочери — Александра, Любовь и Вера. Батюшка писал шурину: «Скажу искренне, что семейная моя жизнь дает мне столько наслаждений, что в них исчезает вся горечь жизни».

 

15 сентября 1860 г. архиепископ Тульский Алексий (Ржаницын) рукоположил Валентина Амфитеатрова во пресвитера Благове­щенского храма города Калуги. Через четыре месяца ему разреши­ли уволиться с должности учителя семинарии. О служении его в те годы сохранилось мало сведений. В 1862г. отец Валентин исправ­лял обязанности члена Консистории, за что получил благодар­ность с внесением оной в послужной список. В  следующем году он был награжден набедренником «по вниманию к его службе, паче же к трудам по Консистории, понесенным во время присутствования в оной».

 

5 августа 1864 г. молодой священник был определен на протоие­рейскую должность в Лихвинский Троицкий  собор и одновремен­но назначен благочинным и цензором проповедей. Еще через месяц на него возложили обязанности законоучителя Лихвинского уезд­ного училища. Успешные труды на ниве преподавания Закона Божия были отмечены особой благодарностью попечителя Московско­го учебного округа.

 

Вероятно, вскоре после судебной реформы 1864г. священника Ва­лентина Амфитеатрова избрали на должность судьи, в связи с чем его отец писал: «Благодарю Вас за добрую весточку о Вашем возраста­нии: Валентин Николаевич — судья. Лестно для молодого человека, но вместе и тяжело. Посли тебе Господь мудрость Даниила; может быть, предстанет пред тобой на суд не одна Сусанна, предстанут и иудейские старшины. Твои уста и твое перо изрекут Суд. Дай Бог оп­равдать Сусанну, оправдать невинность, оправдать сироту и вдови­цу, утешить бедного и посрамить виновного крепкого. Это посто­янная наша молитва; не посрами ты себя на судейском твоем [месте] и пред очами Всеведущего Бога».

 

В 1866 г. отец Валентин был «за отлично усердную службу, при отлично хорошем поведении» Всемилостивейше награжден бар­хатною фиолетовою скуфиею, и епископ Калужский Григорий (Миткевич) возвел его в сан протоиерея. В 1871 г. по Промыслу Божию молодой священник переехал в Москву. Это было испол­нением его давнего желания — столица притягивала отца Вален­тина своими святынями, богатыми духовными традициями и книжными собраниями.  По приглашению Московского  губернского земства он занял должность законоучителя в учительской семинарии, а вскоре был перемещен на ту же должность в только что открывшееся казенное реальное училище.

 

Преподавательская деятельность продолжалась до января 1881 г., и результатом ее стали книги «Библейская история Ветхого и Но­вого Завета» (ч. 1. М., 1875) и «Очерки из библейской истории Ветхого Завета» (ч. 1. М., 1895; т. 2. Юрьев, 1910). Автор стремил­ся возбудить по возможности желанный интерес к правильному и согласному с духом Православной христианской Церкви изучению закона Божия в семье и школе». В этих книгах «система изложения соответствует порядку библейского текста: глава за главой переда­ется в общедоступном рассказе существенное содержание священ­ных книг, причем поясняются более важные места и извлекаются, где возможно, догматические и нравственные выводы».

 

По ходатайству святителя Иннокентия, митрополита Москов­ского и Коломенского, в 1874 г. отец Валентин был назначен в храм Святых равноапостольных Константина и Елены, находив­шийся в юго-восточном углу Кремля, в Нижнем саду. Кремлев­ские Константино-Еленинские ворота упоминаются в летописях уже в период правления благоверного князя Димитрия Донского, что указывает на существование в то время одноименной церкви. В 1651 г. боярин Илья Милославский на месте деревянной церкви построил каменную, которая простояла до 1928 г. Она считалась приходской, но, поскольку поблизости жилых домов не было, практически пустовала.

 

С назначением отца Валентина при Константино-Еленинском храме (его называли еще «Нечаянная Радость», по чтимому об­разу Матери Божией) постепенно образовался один из самых известных и многочисленных приходов в Москве. Евгений Поселя­нин писал: «У подошвы Кремлевского холма, со стороны Москвы-реки, у древней стены, окружающей Кремль, стоят два храма. Темно там, сыровато на этой широкой дороге, оттененной всегда стеной и холмом, и храмы были мало посещаемы. Отец Вален­тин доказал, что ревностный священник может привлечь моля­щихся и в покинутые, бесприходные храмы. Даже по будням в его храме бывало тесновато. Народ стекался к нему не только чтобы помолиться, но и чтоб открыть ему душу, излить нако­пившееся горе, спросить совета». На протяжении восемнадцати лет самоотверженный пастырь ежедневно служил Божественную литургию, после которой «с чрезвычайной «истовостью» совер­шал молебствия и панихиды, тех и других, по желанию пришедших, по нескольку», а затем беседовал с обремененными скорбями людьми.

 

Отец Валентин был великим молитвенником. Уже первая встре­ча с ним приносила заметное облегчение недугующему душой и подавленному скорбями человеку. А затем, приняв в свое духовное стадо, батюшка вел его ко спасению, как бы долог и труден ни был путь. В своем пастырском служении отец Валентин опирался на традиции православного старчества. Стараясь воспитать в прихожа­нах прежде всего внутреннее благочестие, он побуждал их обра­щать особое внимание на сокровенную жизнь души.

- «Нужно сторо­жить и запирать сердце и прислушиваться, как бы не ворвался враг (мысли нехорошие), — говорил он своей духовной дочери. — Как от вора оберегаются, так нужно и нам стеречь свое сердце... Нужно все рассматривать, вслушиваться, к чему ведет, скорее отгонять. Чем? Молитвою со слезами, покаянием, причащением... Нужно за­поведи иметь в сердце; каждую неделю просматривать совесть, по заповедям ли живешь».

 

Исповедь и Причащение Святых Христовых Тайн отец Валентин считал главными основаниями духовной жизни. Он учил, что испо­ведь ни в коем случае не должна быть формальной. Покаяться — значит изменить свои мысли, чувства, желания и в первую очередь действия. «Кто хочет, чтобы в нем были мир, благодать, радость, а также чтобы и между ближними его господствовали мир, дружба, любовь, тот должен покаяться, то есть совсем измениться, а главное, он должен искать утешения в Господе Спасителе, Который всегда готов помочь кающемуся».

 

О таинстве Святого Причащения отец Валентин говорил, что «этот дар очень велик, и нет в целом мире другого, к которому можно его приравнять... достойное принятие Святых Тайн соединя­ет человека с Богом навеки, навсегда. Такой человек в себе самом носит благодать Божию. Он так же близок К Господу, как зеленею­щая ветвь с плодоносным деревом, на котором растет». Своих ду­ховных чад батюшка настраивал на частое Причащение: «Я очень люблю кто часто приобщается — это мои друзья». Но при этом от причастников требовалось серьезное приготовление. Признавая необходимым исполнение уставных требований, основное внимание он обращал на внутреннее состояние говеющих: «Господа прини­мать надо со смирением и кротостью и с радостью. Как Господь сказал: «На кого воззрю?» Потом Господь сказал по Воскресении: «Радуйтесь». После причащения надо радоваться, не надо никако­го сокрушения».

 

В центр отношений духовника и его чад пастырь ставил обязательное послушание. Подчеркивая значение этой добродетели, он говорил: «Без послушания человек что дикий конь без узды: он красив и силен, но страшен и бесполезен... Что может быть приятнее юноши, когда он идет туда, куда ведет его опытная рука отца? Что может быть отраднее, когда видим дочь, слушающую со всем вниманием дружеский совет своей матери, знающей свет и тени этого мира? Как счастлива та семья, где живут люди, усвоившие себе по­слушание: старшие навыкли повиноваться закону Божию, закону с моего государства, а младшие идут по стопам старших!»

 

Действенным средством воспитания прихожан были проповеди. Многие находили в них ответы на свои вопросы и недоумения. ( Сам батюшка свои проповеди не публиковал, а после его кончины дочери его Любовь и Вера издали по сохранившимся рукописям не­сколько сборников: «Духовные беседы, произнесенные в Москов­ском Архангельском соборе в 1896—1902 годах» (М., 1910), «Вос­кресные Евангелия. Сборник проповедей» (М., 1910), «Великий пост. Духовные поучения» (М., 1910; переизданы: М., 1997) и «Духовные поучения» (М., 1911).

 

Духовная дочь батюшки Анна Ива­новна Зерцалова по записям, которые она вела в продолжение многих лет, составила книгу «Духовные поучения. Проповеди про­тоиерея Валентина Николаевича Амфитеатрова, бывшего настояте­ля московского придворного Архангельского собора, записанные со слов одной из его духовных дочерей» (М., 1916; переизданы как «Проповеди»: М., 1995). Всего до нас дошло 185 проповедей, если не считать 14 кратких поучений причастникам.

 

За время своего служения в Константино-Еленинской церкви отец Валентин был награжден камилавкой в апреле 1875-го и на­персным крестом — в апреле 1879 г.

В 1892 г. епархиальное начальство решило перевести его в другой храм, что причинило пастырю и его духовным чадам глубокую скорбь. В письме к А. Ф. Кони батюшка писал: «Со мною поступили как с работником, который нашел болото, осушил его, очистил, культивировал и начал видеть результаты своих восемнадцатилетних забот, и вдруг у этого работника взяли бы его ниву и прогнали с нее. И это с грубостью жестокой, в присутствии посторонних, с резкими жестами. До сих пор слышатся мне эти слова, произне­сенные звучным голосом и в повелительном тоне, обычном в об­ращении с уличными нарушителями порядка. Но Ваше письмо закалило меня против огня. Теперь буду искать дверей для своего выхода тверже и спокойнее, но несомненно, что ближайшей дверью будет вечность». Пережитое сильно ослабило здоровье батюшки, он стал чаще болеть...

 

Отца Валентина определили настоятелем в Кремлевский собор Архангела Михаила и возложили на него обязанности благочинно­го. Штат собора состоял из трех священников, служение было чередным. Новый настоятель стал строго следить за исполнением церковного Устава и пресекать превратившиеся уже в привычку проявления невнимательности и небрежности служащих. Начался ропот, в результате которого отец Валентин едва не расстался с со­бором. Но в 1895 г. храм был объявлен придворным, и это избави­ло настоятеля от многих неприятностей.

 

Вместе с пастырем на новое место перешли его многочисленные духовные чада, и он по-прежнему много времени и сил отдавал их окормлению. Сугубое попечение батюшка имел о бедных, безра­ботных, сиротах и вдовах; одним помогал из своих личных средств, другим — через духовных чад и почитателей, среди которых были богатые купцы, судьи, адвокаты, влиятельные служащие различ­ных учреждений. Они сами просили воспользоваться их возможно­стями для служения ближним.

 

В. Н. Зверев, чье детство и молодость прошли в общении с ба­тюшкой, писал: «С течением времени было с совершенной точнос­тью отмечено, что отцу Валентину присущ дар провидения, прозор­ливости. Он необыкновенно легко понимал душевное состояние к нему обращавшихся, часто затруднявшихся даже высказаться, и, к смущению таковых, часто отвечал па даже еще не поставленные вопросы. По своей  природной деликатности отец Валентин старал­ся, чтобы это было возможно менее заметно, но у всех с ним сопри­касавшихся составлялось убеждение, что от отца Валентина и его проницательности ничего утаенным остаться не может».

 

Со временем батюшка все чаще и чаще стал болеть: ноги у него распухали, было трудно стоять; усиливался недуг сердца. «Вот бе­да моих дней: захворал. Реже стал служить, потому что ноги бо­лят»,— писал он в 1895 г. В декабре 1901 г. отец Валентин в сопро­вождении дочери Веры ездил в Санкт-Петербург с намерением уволиться со службы в соборе и получить какой-нибудь маленький храм, где бы он мог время от времени служить, но полная потеря зрения в марте 1902 г. сделала для него дальнейшее служение не­возможным. Однако попечение батюшки о своих многочисленных духовных чадах продолжалось. В письме к Л. И. Чупрову Вера Ва­лентиновна писала: «Радость и развлечение составляют молитвен­ные собрания, на которые он собирает своих духовных детей, и на­роду к нему ходит так же много, как и прежде — целый день».

 

Среди посетивших больного пастыря был и Николай Беляев, будущий Оптинский старец Никон, в 2000 г. прославленный как преподобноисповедник. Дед его, Лаврентий Иванович Швецов,  33 года служил старостой храма Святых равноапостольных Константина и Елены и был желанным гостем в доме Амфитеатровых. Прощаясь с отцом Валентином, Николай произнес: «Батюшка, благословите меня,— и мысленно добавил:— на монашество». Пастырь медленно, широко осенил его крестным знамением со слова­ми: «Во имя Отца и Сына и Святаго Духа» — и поцеловал в лоб, что юноша воспринял как благословение на монашескую жизнь.

 

Хотя отца Валентина окружали любящие его люди и спаситель­ный для многих пастырский труд его продолжался, в первое время он тяжело переживал потерю зрения. Мучительно было для него лишиться возможности читать. Всю сознательную жизнь батюшка имел неутолимую жажду знаний. Владея древними и многими но­выми языками, среди нескончаемых пастырских трудов он непости­жимым образом находил возможность перечитывать книги из сво­ей обширной библиотеки, которую собирал десятилетиями. Те­перь ему читали дочери.

 

Чтобы отец имел больше покоя и жил на свежем воздухе, они пе­ревезли его в новопостроенный дом в Очакове. Но здоровье отца Ва­лентина продолжало ухудшаться, к старым болезням прибавились новые: головные боли, бессонница. «Однако, приняв кротко обру­шившиеся на него испытания, батюшка не потерял ни ясности ду­ха, ни присущей ему добродушной веселости»,— писал В. Н. Зверев. Прощаясь во время последней встречи, батюшка сказал ему: «Все­гда благодарите Бога... За все, за все... Не огорчайтесь выше меры в несчастии».

 

Пастырь слабел с каждым месяцем. «У папы сильно болит но­га,— писала Любовь Валентиновна в 1906 г.,— ежедневная бессон­ница, ежедневная головная боль, частые приливы, когда он делает­ся опухлым и красным, как сукно. Возобновились сердечные при­падки». 19 июля 1908 г. отец Валентин по крайней слабости не смог принимать посетителей, а в воскресенье 20 июля (2 августа по новому стилю), в день святого пророка Илии, около 11 часов пред полуднем его праведная душа отошла ко Господу.

 

23 июля в храме Святителя Николая в Щепах, куда накануне был поставлен гроб с телом почившего, Преосвященнейший Ана­стасий, епископ Серпуховской, в сослужении многочисленного духовенства совершил заупокойную литургию, а сразу же после обедни епископы Трифон и Анастасий в сослужении настоятеля Антиохийского подворья архимандрита Игнатия и прочего духовенства совершили отпевание. Молящихся было так много, что не только храм и обширный церковный двор, но и прилегающие пере­улки были заполнены народом. На пути следования похоронной процессии, направлявшейся с хоругвями и запрестольными ико­нами на Ваганьковское кладбище, в храмах звонили в колокола, духовенство выходило совершать литии. Похоронили отца Вален­тина, согласно его просьбе, рядом с супругой, Елизаветой Иванов­ной, скончавшейся в 1880 г.

 

В. Н. Зверев вспоминал: «В десятых годах текущего столетия отец Валентин скончался. Смерть его воспоследовала летом, помнится, во время жатвы. Большинство его знавших тот же час покинули свои дела и заботы и срочно устремились в Москву, чтобы отдать послед­ний долг любимому пастырю. В поездах, шедших тогда в Москву, со всех концов России ехало с той же целью многое множество на­роду. Боголюбивые Москва и провинция достойно проводили прах отца Валентина к месту его последнего упокоения.

 

На могиле почившего был сооружен памятник в виде большой плиты с соответствующей надписью. Долгие годы могила батюшки привлекала к себе несчетную семью его духовных детей, служа ме­стом общения осиротевшей паствы».

 

Незадолго до смерти отец Валентин говорил своим духовным ча­дам: «Когда умру, идите на мою могилку и поведайте мне все, что вам нужно, и я услышу нас, и не успеете еще вы отойти от нее, как я все исполню и дам вам. Если кто и за версту от моей могилки об­ратится ко мне, то и тому я отзовусь».

 

Господь отметил могилу праведника особым знамением. «Наве­щавшими ее людьми,— свидетельствует И. Н. Зверев,— было заме­чено, что с наступлением холодов остывшая за ночь гранитная плита, покрываясь утром инеем, воспроизводила на своей поверх­ности лик почившего отца Валентина. Изображение проступало необыкновенно ясно. Зимой на очищенной от снега плите это изо­бражение было особенно красивым. На голубовато-матовом фоне морозных узоров лик отца Валентина выделялся отчетливо, свер­кая на солнце блеском своих причудливых переливов. Под дейст­вием тепла изображение постепенно исчезало, неизменно восстанав­ливаясь при соответственной температуре, и служило великим утешением всем имевшим возможность убедиться собственными глазами в проявлении благодати Божией».

 

Никогда не иссякал поток людей к могиле пастыря-молитвенни­ка. И после своей кончины пастырь продолжал помогать всем при­бегающим к нему. С утра до вечера, сменяя друг друга, здесь служили панихиды. Дни памяти батюшки отмечались торжественно, неоднократно заупокойные моления совершались архиереями.

 

Безбожная власть разрушила могилу праведника; в 30-е гг. ее за­цементировали, чтобы люди не могли брать отсюда землю. Позже запрещено даже останавливаться у могильной ограды, где «для порядка» дежурил специальный человек

 

Духовная дочь отца Валентина Наталья Ивановна Ширяева смог­ла сохранить могильный крест батюшки, который впоследствии стоял на ее могиле у храма пророка Божия Илии в Черкизове, и его чтили как святыню. В 1996 г. после реставрации крест был помещен в московском храме Благовещения Пресвятой Богородицы, что в Петровском парке.

 

В послевоенное время на том месте, где похоронен отец Валентин, было устроено братское кладбище, что предсказал сам батюшка, завещавший вырыть для него могилу поглубже. Но поток людей, идущих помолиться туда, где покоится благодатный пастырь, не иссякает и в наши дни. На месте его погребения установлен па­мятный крест. Множество людей собирается на Ваганьковском кладбище почтить отца Валентина в дни его памяти.

 

Воспоминания

 

Отдельные случаи прозорливости пастыря.

 

Укажем некоторые из случаев прозорливости батюшки. Одна вдова рано лишилась мужа, прожив в замужестве всего пять лет. Сначала горевала, конечно, о нем, но потом мало-помалу горе ее стало утихать, и ей все хотелось пожить на свободе, ни от кого не зависеть, никому не подчиняться, быть вольной птицей.

 

Вот стоит она раз в церкви против царских врат; раздается поучительное чтение Деяний апостольских. Стоит и думает: «Ну вот, заживу я теперь, как захочу: тетки не стану слушать­ся, она стара, на что она мне, а сестер я не боюсь, они мне не указка — значит, отлично, никого не буду спрашиваться, буду жить как захочу».

 

Стоит она и размышляет так. А батюшка за престолом, на горнем месте. Посмотрела она на него, а он головой покачи­вает да так сердито глядит на нее; ничего она не поняла, од­нако же продолжает свою мудреную думу.

 

Кончилась обедня. Уходит батюшка, идет, благословляет. Она подходит, просит благословения, а батюшка на нее даже и не смотрит, так сердито отворачивается.

«Что такое?» — не понимает она; то с одной стороны подой­дет, то с другой, батюшка все сердито отворачивается. Что тут делать? Ужасно тяжело стало у нее на душе.

 

Батюшка, дорогой! — закричала она уже громко, как-то пробравшись совсем близко к батюшке. — Да благословите же меня, ради Бога!

 

Благословить тебя, это на какую же жизнь благословить
тебя? Наверно, теперь думаешь: «Ишь, как мне хорошо! Муж умер, тетки я не стану слушаться, она стара, на что она мне, а сестер я не боюсь, они мне не указка! Буду жить, как захочу». Нет, голубушка! Знай же, я буду следить за тобой, не дам те­бе воли, будешь меня слушаться, не выйдешь из-под моей вла­сти, каждый шаг твой буду знать. А то, видите ли, ишь, какая умная, я да я, как я хочу, как я захочу, всю обедню меня сму­щала, все я да я. Так помни же теперь: ты должна во всем ме­ня слушаться, не смей ничего делать по-своему.

 

Вот тебе и раз! Огорчилась, приуныла моя бедная вдовица, да ничего не поделаешь! С таким пастырем не станешь спо­рить или противоречить ему.

«Вот какой батюшка великий прозорливец, — прибавила она,— повторил мне все те слова, которые я мысленно произ­носила во время обедни, узнал мои сокровенные думы, от­крыл мои суетные желания».

 

 

 

А то вот еще что передавала мне та же вдова: «Стою я раз за обедней против алтаря и все никак не могу проникнуть в глубину премудрости батюшкиной. Ну, положим, батюшка крупные мои поступки и дела знает, а вот, например, мелкие какие-нибудь, «с булавочную головку», разве может он все это знать? Конечно, не знает, это невозможно!» Подумала это она так и успокоилась, что не все же знает батюшка! Кончилась служба, подходит она к северным дверям, батюшка выходит из алтаря, обращается к ней и говорит:

- Нет ли у тебя булавки?

- Нет, дорогой батюшка,— отвечает она,— сейчас попрошу у кого-нибудь.

Тогда батюшка начинает искать у себя и говорит:

- Ишь как жалко, вот ведь нет у меня булавки, и «булавоч­ной головки» нет.

Тут уж не смогла она больше вытерпеть: с воплями броси­лась она к батюшке в ноги.

Батюшка, дорогой святитель,— заголосила она,— прости меня, что я усомнилась в тебе. Все-то ты знаешь, теперь твер­до верю я в это.

Вот видишь,— ласково поднимает ее батюшка,— а ты вот за обедней все сомневалась, все смущала меня, не дала мне спокойно служить; и что это у тебя в голове все такие мысли бродят?  Не знает, не узнает, да за кем другим, а за тобой меньше «булавочной головки» все буду знать, потому что за тобой особенно надо следить, ты уж очень у меня мудреная: но всем разбираешься, до всего допытываешься, как да что, все хочешь по-своему, а этого никак нельзя!

 

 

А то раз одна женщина подходит к кресту и думает: «Вот ведь батюшка другим дает просфорочки, а мне, конечно, не даст». Прикладывается она к кресту, а батюшка подает ей две просфоры и говорит: «Не только одну, даже две».

 

 

А то вот еще был замечательный случай батюшкиной про­зорливости: у одной молодой женщины был муж четыре года в сумасшедшем доме. Она очень любила его, так как хорошо прожила с ним: он ее берег и лелеял, хотя был гораздо стар­ше ее, и она была выдана за него круглой сиротой. Конечно, она очень мучилась за мужа, зная его великие страдания, и первые два года его болезни ей еще можно было навещать его, а последние два года это было совсем лишнее, так как боль­ной не узнавал жены и каждый раз такое посещение терзало еще больше ее наболевшую душу.

 

Батюшка, видя ее страдания за мужа и понимая, что такими посещениями она растравляла свою душевную рану, запрещал ей навещать мужа, надеясь, что время — лучший целитель всякого душевного горя — скорее затушит ее тоску. Но свое­вольная особа не хотела понять всей благой цели запрета ба­тюшки. Ей казалось это запрещение неправильным, так как в исполнении его ей представлялось нарушение жениного дол­га по отношению к больному мужу. Но, не смея ослушаться батюшки, она волей-неволей смирялась и покорялась.

 

И вот однажды пришла ей в голову «благая» мысль: «Буду ходить к мужу потихоньку, не спрашиваясь, батюшка и не уз­нает; что все спрашиваться, я и так пойду!» Стоит она в церк­ви и так думает, а уж не смеет подойти к батюшке за благо­словением, так как тайный голос говорит ей, что она скверно поступает, решаясь на такое своеволие.

Подают лошадь батюшке, она стоит, провожает его, а сама все старается спрятаться, чтобы не попасться ему на глаза, так как ей уже много раз приходилось испытывать на себе случаи его дивного провидения. Садится батюшка в сани, она стоит за спиной его и думает: «Ну что, батюшка, видишь, пойду и не спросясь, а то еще не пускал, я и сама пойду».

 

Вдруг батюшка оборачивается, прямо в упор смотрит на нее и говорит: «А кто сделает без спросу, тот останется без носа». Сказал, отвернулся и велел кучеру ехать. Она, однако же, на такие странные по видимому слова не обратила должного внимания и преспокойно пошла навещать мужа. Что же! Немного не доходя до сумасшедшего дома, пе­реходя мостовую, она неосторожно прошла близко от ломовой лошади, которая стояла, дожидаясь своего хозяина. Лошадь вдруг схватила зубами за ее рукав и так сильно прокусила шу­бу, что добралась до руки. Видит она: бежит мужик и кричит что-то ей, а она стоит ни жива ни мертва, страшно испуган­ная. Подбежал мужик, отдернул лошадь и говорит: «Разве можно так близко подходит к ней, еще счастье ваше, что так обошлось, а то она могла бы вам и голову проломить или нос откусить, она очень злая. Да где же ее намордник?» Видит: на­мордник валяется на мостовой, как-то соскочил.

 

Несчастная особа та чуть не лишилась сознания от пережи­того треволнения. Рукав был у ней сильно разорван, рука бо­лела и ныла. Кое-как надев платок на плечи и прикрыв разо­рванный рукав, она все-таки пошла в сумасшедший дом. Но оказалось, что почему-то в этот день ее не пустили, хотя при­шла она в приемные часы: вероятно, ее расстроенный вид воз­будил подозрение и ее побоялись пустить к больному.

 

Итак, не достигнув цели, напрасно пройдя такой дальний конец да вдобавок еще пережив такое потрясение, она изму­ченная вернулась домой. Рука ужасно горела; стала она рас­тирать ее, боясь опасных последствий такой лошадиной лас­ки. Вдруг точно кто озарил ее: «Это Господь наказал меня за мое непослушание, ведь батюшка же сказал мне: «Кто сдела­ет без спросу, тот останется без носа», и мужик ведь помянул: «Могла бы она вам и нос откусить!»

 

Вполне поняла она теперь, как опасно своевольничать и не слушаться мудрого наставника. Теперь только она убедилась, что он все знает, за всем следит, обо всем заботится, все ох­раняет. Страх быть сильно наказанной Господом за непослу­шание, глубокое сознание своего поступка — так все это по­действовало на нее, что ею овладело отчаяние.

 

А рука все пухнет и горит. С горькими слезами взмолилась она батюшке: «Прости, дорогой святитель, не накажи, больше не буду прогневлять тебя, не дай мне остаться без руки». Так плача и причитая, надумала она помазать руку батюшкиным святым маслом, которое он сам освящал. И что же? Сжалил­ся Господь: рука еще пылает, а боль утихает, мало-помалу жар уменьшается, к ночи почти совсем проходит, только краснова­тые полосы еще свидетельствуют о бывшей опасности; смилостивился Господь, услышал вопль ее и исцелил руку.

 

Наутро, кое-как натянув рукав на опухшую еще руку, она пошла в церковь, стоит, дожидается батюшку, а сама думает: «Ну, разгневался теперь батюшка на меня, совсем прогонит от себя». А батюшка идет, благословляет народ, подходит к ней и говорит: «Ну что, рука цела? Ну, пожалел я тебя вчера, удержал лошадь, а то быть бы тебе без носа». А потом, как бы размышляя о чем, говорит: «Ишь ведь, и намордник соскочил, ну, счастлива ты, что все так обошлось, благодари Господа и помни, что значит не слушаться».

 

Ну не дивный ли пастырь: почти что все он знал, только скрывался под покровом смирения.

 

 

 

Анна Ивановна Вардашкина захотела поехать в Киев. Ба­тюшка не пускает, отговаривает, но трудно покориться и сми­риться и расстаться с любимою мечтой: давно хотелось побы­вать в этом городе, а тут представляется удобный случай.

Несколько раз просила она батюшку, но он все не соглашал­ся. Она все продолжала приставать. Тогда батюшка очень сер­дито благословил ее, как бы давая этим понять, что это про­тив его желания. Обрадовалась она, поехала вдвоем со своей знакомой. Что же! Приезжает в Киев, останавливается в гос­тинице, разбаливаются у нее вдруг ноги, да так мучительно, что хоть на крик кричи. Долго пришлось пролежать в гости­нице, пока боль немного утихла и явилась возможность хотя с великим трудом доставить ее на поезд и отвезти в Москву. Приехала она домой совсем больная, долго еще пролежала в постели, пока наконец батюшка, по слезной просьбе ее, сми­лостивился и простил ее.

 

Что же! Съездила она в Киев, сделала по-своему, но ведь не удалось ей побывать ни в одном храме: то, что влекло ее ту­да, то было закрыто для нее, потому что она исполняла толь­ко свое желание, слушалась только своей воли, не согласуясь с волей Божьей, что ясно давал ей понять дорогой пастырь, заранее предвидевший

печальную развязку ее своевольного поведения.

 

 

Как мощный дивный орел, постоянно парил он над своим духовным стадом и охранял слабых неопытных овечек от ви­димых и невидимых врагов. Заранее знал он, где и кому грозит   опасность,   заранее   предупреждал   их,   дисциплинируя упорных и своевольных, награждая покорных и послушных.

 

А если только заметит, что сильный бьет слабого, сейчас же вступится за обиженного и придет к нему на помощь. Вот дивный случай его покровительства и защиты: одна уже немо­лодая женщина, Марфа Евдокимовна, очень чтившая батюш­ку и около двадцати лет жившая под его спасительным руко­водством, в ужасном горе подходит раз к батюшке и говорит:

- Батюшка, сестра выгнала меня от себя и не велела боль­ше приходить к ней.

- Что это ты говоришь? — утешает ее добрый пастырь.
- Как выгнала? Она комнату тебе заново убрала, оклеила новы­ми обоями, полировала мебель, белые занавески повесила, так все и блестит, а ты говоришь: выгнала. - -  Иди-ка посмотри, да не плачь, плакать не о чем!

 

«Что это толкует батюшка! — подумала она. — Про какую это комнату он говорит, видно, шутит, чтобы успокоить ме­ня». И по правде сказать, не придала она значения этим сло­вам, так как сестра ее, уже давно недовольная ею за ее «шатанье» по церквам, решилась совсем отделаться от нее и преспо­койно утром выгнала ее из своей квартиры и выбросила все ее вещи в сарай. А потому обиженная женщина, несмотря на приказание батюшки, не пошла из церкви к сестре, а пошла к тетке, которая жила на одном дворе с ее сестрой.

 

Сидит она, убитая горем, и рассказывает тетке об утреннем происшествии, вдруг вбегает ее сестра и говорит: «Пойди-ка посмотри, как я комнату твою убрала, новая жилица переедет, пойдем-ка со мной». Печальная изгнанница, конечно, и не смотрит на свою сестру, так как еще кипит в ней злоба за ее утреннюю проделку, но сестра ее начинает умолять ее про­стить ее и пойти с ней посмотреть комнату.

 

Делать нечего, согласилась она. Приходит и видит, что ком­ната оклеена новыми обоями, мебель полирована, занавески белые, а в переднем углу висят все ее иконы, которые утром были вынесены из комнаты. Все ее вещи стоят на прежнем месте; все так и блестит.

 

Ничего не понимая, озирается она кругом; вдруг батюшки­ны слова промелькнули у нее в голове: «Твоя комната зано­во оклеена, мебель полирована, занавески белые повешены». Не смогла она дальше выдержать, с воплями и рыданиями упала перед святыми иконами и стала громко высказывать: «Пророк, чудотворец, святитель, все-то ты знаешь, все ре­шительно»,— а сама так и рыдает, никак не может успоко­иться.

Долго она плакала, долго с благодарностью прославляла Господа за такую защиту и помощь. Сестра ее, слыша непо­нятные ей слова: «Пророк, чудотворец»,— в недоумении по­глядывала на нее, боясь за ее рассудок. Но когда она, успоко­ившись, передала сестре батюшкины дивные слова, то послед­няя, со своей стороны, рассказала, как батюшка вразумил ее поправить утреннее «злодеяние».

 

«Выпроводив тебя,— так передавала она выгнанной сестре своей, — я не находила места от внутренней ужасной тоски и упреков совести. Мне как бы кто властно приказывал опять помириться с тобой и выпросить прощение за обиду. Вдруг я надумала заново оклеить комнату, как можно лучше убрать ее и поставить твои вещи на прежнее место. Сразу же почувст­вовала себя легко и отрадно и быстро принялась исполнять свое намерение».

 

Ну, как же после этого не убедиться, что батюшка был осе­нен великой благодатью, которая раскрывала ему невидимое, объясняла незнаемое. И вот теперь, когда не стало дорогого пастыря, теперь только вполне понимаешь, кого лишились люди в лице его. Куда ни пойди, повсюду такой стон и вопли без него, такая нищета в семьях, нужда, уныние, безотрад­ность, что и не понимаешь, как эти несчастные вдовы и сиро­ты, безродные, одинокие, будут жить без батюшки. Многие с горя и отчаяния бросились по другим пастырям, ища под­держки и отрады, но не удовлетворились в своем искании и стремлении и уныло должны были сознаться, что не найти им ничего подобного и что надо оставаться теперь в тоске и бе­зотрадности.

 

 

 

Вот еще о каком случае батюшкиной прозорливости расска­зывает Прасковья Филимоновна Григорьева: пошла она как-то к знакомым, к которым был приглашен странник Арефий, многими очень уважаемый; и вот когда по примеру прочих знакомых она подошла к нему, то он резко положил ей свою руку на голову и сказал: «Не так живешь»,— и такая тоска от этих слов напала на нее, что она не находила себе места, не знала куда деваться. Пришла она к батюшке, который, увидя ее в таком ужасном, удрученном состоянии духа, сказал: «Те­бе надо причаститься»,— и велел ей встать на исповедь. Во время исповеди он положил свою руку ей на голову и сказал: «Деточка, как я тебя люблю за то, что ты у меня очень хоро­шо живешь». И от этих слов батюшки у нее тоска моменталь­но прошла и у нее стало так покойно и радостно на душе, что она не знала, как и благодарить батюшку за его помощь и об­легчение.

 

 

 

Вот еще какой был замечательный случай: подходит один человек, по имени Онуфрий, к кресту, а батюшка обращается к нему и говорит:

—Что это ты за обедней не был?
Удивленный Онуфрий спешит сообщить батюшке:

Как же, батюшка, я не был за обедней, я еще раньше ва­шего пришел в церковь.

Нет, не был,— подтверждает мудрый пастырь,— ты был в ходу.

Тогда Прасковья Филимоновна подходит к нему и интересу­ется узнать, о чем он это думал во время обедни, так как ба­тюшка обличил его. «Да, грешен я,— сознался Онуфрий,— во время обедни я все обдумывал, как из церкви пойду к брату, там попьем чайку, закусим и пойдем в ямской приказ (около храма Василия Блаженного) покупать сапоги, а если там не найдется хороших, то и в другое место придется отправиться». И вот какие житейские думы занимали его во время обедни, и мудрый пастырь проник в них и обличил его в неуместном су­етном размышлении.

 

 

 

Один раз на паперти Архангельского собора после службы обращается батюшка к Матрене Арефьевне и говорит: - «Матрена Арефьевна, а кто у тебя Евстафий?»

-«Брат родной, батюшка, а что?»— спешит ответить Матрена Арефьевна,  недоумевая, почему это батюшка спросил о нем.

-«Ничего»,— возразил пастырь.

Что же? Приходит она домой, а ее уже дожидается теле­грамма, возвещающая о смерти ее брата.

 

 

Одна женщина была брошена мужем на произвол судьбы с тремя детьми. Она очутилась в безвыходной бедности и, не имея сил переносить свое тяжкое положение, решилась по­кончить с собой: с младенцем на руках направилась она к Москве-реке, но невидимая сила удержала ее и не дала ей воз­можности исполнить ее безумное намерение.

 

Однако же гнетущая крайность заставляла ее многократно возобновлять ее попытку, и она все прохаживалась около ре­ки, ища как бы поудобнее привести в исполнение свой ужас­ный план. Такое многократное появление около реки женщи­ны возбудило подозрение в местном городовом, который на­конец решительно обратился к ней с вопросом, почему она все бродит около воды. Тогда несчастная чистосердечно признает­ся ему в задуманном предприятии, говоря, что она не может больше переносить такого тяжкого бедственного положения, так как должна умереть с детьми с голоду, а потому она и решилась покончить с собой. Городовой, видимо верующий и сердечный человек, стал успокаивать женщину и отклонять от такого ужасного шага. «Что ты,— с жалостью сказал он ей,— да сходи приобщись, и Господь утешит тебя». Несчастная, ис­томленная душевной мукой женщина с радостью берется за эту мысль и расспрашивает доброжелательного городового, в каком же храме ей можно приобщиться Святых Тайн (так как это был мясоед). Тогда он указал ей на церковь «Нечаянной Радости», говоря, что там служит великий пастырь, у которо­го всегда бывает много причастников.

 

Женщина отправляется туда и становится на исповедь. На исповеди она чистосердечно признается батюшке, что хочет покончить с собой, так как ей совсем нечем жить с тремя детьми.

 

«Что ты! Господь с тобой, — ласково вразумляет ее благой пастырь,— ведь у тебя два крыла, ты еще высоко будешь ле­тать, и мы богатой рукой еще заживем с тобой». Тогда жен­щина, успокоенная такой благодатной ласковой заботливос­тью пастыря, немного уже начинает приходить в себя и инте­ресуется узнать у батюшки, про какие это два крыла говорил он ей. Пастырь объясняет ей, что два крыла — это ее двое сы­новей. Женщина спешит возвестить батюшке, что у нее не двое, а трое детей, но батюшка настаивает на своем. Неопыт­ная и непонятливая женщина вступает в пререкание с ним и опять утверждает, что ведь у нее три мальчика: два уже поря­дочные, а третий маленький. А батюшка и не слушает ее.

 

Что же оказывается? Меньший мальчик вскоре после того заболел и   умер,  двое же других по молитвам благодетеля батюшки определились в учение к Густаву Листу и ста­ли получать ежедневно по сорока копеек, потом мало-помалу они дошли до дела и получали прекрасное жалованье: один семьдесят, а другой сто рублей. Они оказались примерными сыновьями, покоили мать и дали ей возможность жить при­лично, иметь хорошую квартиру и прислугу.

 

Вот как вырывал из пучины греха и смерти благой пастырь целые семьи и ставил их на твердую почву порядочности и благоустройства.

 

 

 

Одна из батюшкиных духовных дочерей, Авдотья Петровна, подходит к батюшке, он подает ей просфору и говорит: «Она очень тяжелая, но Бог поможет, ты перенесешь». И что же случилось? Муж ее был старостой в одной артели, он был крепкий, видный, здоровый мужчина, пошел он вечером в тот день в артель, внезапно с ним сделался удар, и он вскоре скончался.

 

 

 

Вот о каком случае сообщает Мария Гавриловна Мешкова. Идет она раз с исповеди счастливая и довольная и наталкива­ется на одну Дуню (тоже духовная дочь батюшки), которая много времени никак не могла попасть на исповедь. Эта Ду­ня в пылу ропота и говорит:

—Нужно будет идти к другому священнику, к батюшке ни­как не попадешь!

Марья Гавриловна начинает урезонивать ее и говорит:

—Что это ты, Дуня, так говоришь, да не возьми меня батюш­ка год, не возьми два, не возьми три, я и то ни к кому не пойду.

 

Сказала она так и совсем позабыла об этом.

 

Что же случилось? Прошло некоторое время, становится она на исповедь — батюшка ее не берет, всю его неделю каж­дый день становится — батюшка никакого внимания на нее не обращает, на другую неделю в субботу становится — батюш­ка не берет; так проходит несколько недель, но все безуспеш­но. Ничего не понимает она, сильно начинает скорбеть и бес­покоиться, не зная, за что батюшка рассердился на нее.

И вот наступает Успенский пост; 13 августа, после ночного крестного хода в Успенский собор, батюшка остался исповедо­вать — это была последняя исповедь постом, потому что в Кремле готовились к торжеству открытия памятника государю императору Александру II. Стоит она, глаза у нее все опухли от  ее нестерпимо давила тоска. Батюшка не брал ее, хотя она стояла впереди; народ начинал кругом роптать, тре­буя, чтобы она уходила. Она видит, что действительно ей луч­ше уйти, и уже собирается отойти от дверки, вдруг батюшка от­воряет дверку, выпускает одну исповедницу, берет другую, а ей говорит:

—Стой.

Потом выходит, берет ее и спрашивает:

-О чем же ты плакала?

-Как же, дорогой батюшка, — спешит объяснить ему вся измученная, несчастная Марья Гавриловна, — вы так долго ме­ня не брали?

Как долго? — как бы недоумевает удивленный пастырь.

—Разве прошел год, или два, или три?

Тут только поняла она, почему это все так мудро устроил батюшка и за что он так долго не брал ее, и как бы в под­тверждение ее догадки батюшка дает ей спасительное настав­ление:

—Смотри же никогда больше не хвались.

 

Да, она похвалилась, она сказала, что если ее батюшка и год, и два, и три не возьмет на исповедь, то все она будет терпеть и дожидаться, а тут вдруг не смогла и несколько недель тер­пеливо подождать.

 

 

Великий пастырь знал, как опасно самохвальство для чело­века и как оно губительно действует на душу, ослабляя ее луч­шие, благородные порывы. Враг всячески старается уязвить душу человека и затемнить ее губительными изгибами духов­ной гордости и восхваления. Ничто так не противно Господу, как это недостойное кичение человека, который, будучи ни­чтожным малым созданием, мнит о каком-то своем достоин­стве и превосходстве. И вот великий пастырь зорко следил за такой высокопарной порывистостью, мудро, спасительно ох­лаждая ее вразумительными уроками. Измученная продолжи­тельными нравственными страданиями, душа понимала, в чем она провинилась, и не изъявляла уже больше охоты к даль­нейшему высокопарному парению.

 

 

 

Одна из батюшкиных духовных дочерей, Авдотья Петровна, собиралась однажды в светлый день Пасхи к вечерне в собор; вдруг неожиданно пришли к ней гости. Наскоро напоив их ча­ем, она уговорила их пойти вместе в собор; гости согласились, и вот Авдотья Петровна дорогой все думает: «Господи! Хоть бы батюшка подольше потянул, чтобы застать его в храме». Что же? К удивлению своему, приходит и застает еще конец вечерни; потом батюшка по окончании ее идет по паперти, подходит к ней, благословляет и говорит: «Ну, Дунечка, тя­нул, тянул, насилу дотянул», — дав ей понять, что ему извест­но было ее волнение и поздний приход в храм.

 

 

 

Мария Викторовна стоит в соборе (в день памяти святого Виктора) и думает: когда же память моего отца? Вдруг слы­шит: батюшка в алтаре громко поминает Виктора; подходит она к кресту, а батюшка и говорит ей: «Слышала, как я поми­нал твоего отца?» Этим он ответил ей на ее недоумение по по­воду памяти ее родителя.

 

 

 

Двоюродная сестра матушки Елизаветы Васильевны Воскре­сенской, Ксения Николаевна Тарарухина, пришла раз в цер­ковь «Нечаянной Радости» и очень сожалела, что не взяла с собой записки о родных, чтобы подать батюшке за молебном. Вдруг она слышит, что батюшка явственно поминает всех ее родных, как она обыкновенно записывала их на записке. Дочь ее обращается к ней и говорит: «Слышишь, мама, батюшка чи­тает нашу записку?». И тут только понимает пораженная Ксе­ния Николаевна, что за дивный прозорливец был батюшка, который, чтобы успокоить ее, сам и без всякой записки пере­именовал всех ее дорогих близких родных.

 

 

 

Марфа Евдокимовна Суханова подходит раз прикладывать­ся к кресту, а батюшка и говорит ей: «Прыгалка моя, прыгал­ка». Она обиделась на такое замечание пастыря и подумала: «Что это меня батюшка называет по-детски, какая я прыгал­ка, что это он придумал?» Кончилась обедня, пошла она пеш­ком в село Мазилово (за Дорогомиловской заставой), и при­шлось ей все перепрыгивать через канавы; она была еще мо­лодая, незаметно перепрыгнула пять-шесть канав, но такой непривычный маневр скакания заставил ее немного призаду­маться, ей припомнились странные слова батюшки: «Прыгал­ка моя, прыгалка». Посмотрела она случайно вбок и вдруг ви­дит: едет батюшка (он тогда тоже жил в Мазилове). Увидав ее, он крикнул: «Ну что, прыгалка, не правда ли, ведь я вер­но назвал тебя, а ты еще обиделась на меня и подумала, что я зря сказал».

 

 

Да, перед батюшкой все ясно раскрывалось: наша пороч­ность, неправды, неправильности, греховность, — он все видел, во всем мог разобраться, а потому можно понять, сколь бес­предельно велика была его пастырская деятельность при та­кой поражающей массе несметных семей, личностей, жизней. Надо было все распределить, выровнять, устроить; надо было всех заставить веровать, каяться, умиляться, молиться. Истин­но дивный, великий был наш незабвенный старец-пастырь! Старчество — это великое подвижничество на земле. Стар­цы — это высшее духовное воинство, назначенное и постав­ленное Господом для руководства и спасения людей; они вы­соко чтутся во все времена. Если при монастыре бывает ста­рец, то перед ним преклоняется весь монастырь; игумен, и тот руководствуется его советами и наставлениями. Вот такого-то великого старца дал нам Господь в наставники и руководите­ли, а потому как горячо мы должны благодарить Господа, что удостоились знать его, наставляться им, получать его пастыр­ское благословение.

 

 

А то раз готовилась одна духовная дочь батюшки к испове­ди; стоит, дожидается, а в голове ее пробегает соблазнитель­ная мысль, как хорошо она после обедни попьет кофе с при­готовленными сливками. Зовет ее батюшка, входит она к не­му исповедоваться, а он вдруг отвечает на ее суетное желание: «А ведь кошка разлила ваши сливки!» Можно понять, как по­разилась такому провидению смущенная барыня; приходит она домой, а кухарка со слезами сообщает ей, что кошка раз­лила все сливки.

 

 

Монахиня Князе-Владимирского монастыря, лежащего близ Одинцова, просила написать следующее: когда она поступала в монастырь, то пришла к батюшке просить его благословения. Он благословил и сказал: «Через десять лет тебе придется по­быть в миру и пострадать». И действительно, через десять лет после поступления в монастырь пришлось ей по послушанию поехать в Москву. Приехала она в Москву, вдруг почувствова­ла себя нехорошо, заболела у нее голова, затряслись руки, при­легла она, а ее стало тошнить кровью, и так много вышло кро­ви, что она уже и не думала, что останется жива. Позвали док­тора, он велел ей лечь в больницу, отправили ее в Старо-Ека­терининскую больницу. Не успела она выздороветь, как нача­лось у нее воспаление легких, и она тяжело страдала и проле­жала два месяца. Великий пастырь за десять лет предупредил ее, что с ней будет, и все в точности так и исполнилось.

 

 

 

Один человек пил вино; батюшка раз исповедовал его в церкви «Нечаянной Радости», ударил его по шее и сказал: «Смотри, не пей, а если будешь пить, то умрешь ударом». Но он не послушался благого вразумления пастыря и через не­сколько лет действительно умер от удара.

Одна женщина никак не могла попасть на исповедь к батюш­ке; стоит она и думает: «А что если подойти без исповеди, ба­тюшка и так причастит, ведь не один же он исповедует, а также и отец Платон, почему он может узнать, исповедовалась я или нет». Батюшка в это время стоял и приобщал народ. Вдруг раз­даются грозные слова батюшки: «Ты у кого исповедовалась?» Смущенная женщина, помыслившая о возможности причаще­ния без исповеди, видит, что стоит перед Святой Чашей какая-то фигура в черном платке и ничего не отвечает батюшке. Тог­да батюшка опять гневно повторяет свой вопрос; обвиненная личность бросается ему в ноги и признается, что она ни у кого не исповедовалась. Можно понять, что почувствовали окружа­ющие при таком грозном обличении пастыря. «Пошла вон из храма»,— послышался карающий возглас батюшки, и трепещу­щая личность поспешила поскорее удалиться. Та же женщина, которая помыслила так сделать, сама трепетала всеми своими членами, как бы обличенная пастырем в ее тайных подобных ду­мах. Он показал, что от него никак не укроешься; если он допус­кал людей к Святым Тайнам, то он отлично знал, кого он до­пускает, никто не смел подойти к Святой Чаше неприготовлен­ным и не очищенным искренним, горячим покаянием.

 

 

 

Одна бедная женщина, не имея средств к жизни, задумала нанять побольше квартиру и сдавать комнаты жильцам, что­бы как-нибудь обеспечить свое тяжелое существование. По­дыскала она подходящую квартиру и пришла к батюшке по­просить его совета и благословения. Батюшка одобряет при­думанный ею план и благословляет ее.

Сняла она квартиру, внесла за месяц; но неделя, другая про­ходит, а жильцов все нет. В сильном беспокойстве не знает она, как ей быть, чем опять заплатить за квартиру, и вот подходит она к батюшке и просит помолиться, говоря, что комнаты ее не сдаются и она не знает, что ей делать. «Хорошо,— ласково уте­шает ее дорогой пастырь, — я завтра к тебе приду». Изумлен­ная женщина не помнит себя от радости, спешит скорее домой, начинает мыть и украшать всю квартиру. Долго мыла и охорашивала она все помещение, долго самым тщательным o6paзом убирала свое жилище, чтобы как можно лучше приготовить все к встрече дорогого гостя; и вот на другой день приходит один жилец и снимает у нее комнату, потом другой, и тоже снимает комнату, но хозяйка с нетерпением все ждет пастыря. День проходит в томительном ожидании, батюшки нет, на другой день она тоже начинает ждать и волноваться, но опять напрасно но. Тогда она идет в собор и в тоске обращается к батюшке и говорит:

Что же это ты, драгоценный батюшка, только посмеялся надо мной: обещался приехать и не приехал?

Как? — спрашивает ее удивленный пастырь. — Разве к тебе не переехали жильцы?

Как же, переехали,— спешит подтвердить женщина.

Ну, видишь, — продолжает дорогой попечитель, — вот я и был у тебя.

 

Чудеса и исцеления пастыря после его блаженной кончины.

 

Дорогой хранитель-батюшка и по смерти не оставляет своих духовных детей и быстро отзывается на их запросы и недо­умения. Рассказывают о бесчисленном множестве случаев по­мощи и исцеления на его могиле, а также о его явлении ду­ховным детям во сне с мудрыми ответными речами.

 

 

Одна бедная старушка два раза удостоилась явления усоп­шего пастыря наяву. В первый раз он явился к ней в золотой ризе и камилавке, а во второй раз в серой рясе с крестом на груди.

 

Это второе явление было очень дивно и знаменательно. Сто­ит она перед портретом Оптинского старца Амвросия и гово­рит: «Вот ведь у этого батюшки все его духовные дети прист­роены, а у нашего батюшки многие бродят по свету без крова и без средств». Потом мысленно она обращается к своему до­рогому пастырю и говорит: «Что же это ты, дорогой наш ба­тюшка, не пристроишь нас куда-нибудь?» (Так обращалась она и взывала к батюшке, потому что по старости и слабости ей уже трудно было жить не пристроенной.) Вдруг явился к ней сам батюшка в серой рясе и осенил ее крестным знамени­ем. Явление это было столь тихое и благодатное, что Надеж­да Николаевна нисколько не смутилась и даже сама вступила в разговор с усопшим пастырем.

Как там живется, батюшка? — стала допрашивать она.

Да не так, как здесь, — уклончиво возразил на это пас­тырь.

Батюшка, мне очень трудно жить, — с жалобой обратилась она к своему верному хранителю-пастырю. Потерпи, — отечески ласково старался успокоить ее благой наставник.

Батюшка, я очень слаба, я скоро умру, — продолжала жа­ловаться и поведовать свои скорби бедная старушка.

Нет, еще не умрешь: ты не готова, — ответил ей на это
явившийся пастырь и несколько раз осенил ее крестным зна­мением, после чего сделался невидимым.

 

Вот какого явления удостоилась малая, незначительная ста­рушка. Как при жизни он ласкал и утешал несчастный, без­дольный, заброшенный люд, так и теперь он явился к горе­мычной, слабой, никому не нужной служанке со словами уте­шения и терпения.

 

 

 

Другая старушка, няня Матрена, вскоре после кончины ба­тюшки  получила великую помощь от него. Нечаянно иголка вошла у ней в руку и причинила ей сильное страдание; наду­мала она взять воску со свеч, которые возжигаются на могил­ке батюшки, приложила его к больной руке, крепко завязала на ночь повязкой и заснула.

 

Наутро просыпается она и, к изумлению своему, не ощущает никакой боли в руке, развя­зывает она повязку — и что же она видит?! Иголку, которая вышла на воск, как бы магнитом притягиваемая благодатным воском.

 

 

 

У одной девушки, Мани, сильно болели зубы. Явился ей во сне батюшка и спросил, что с ней. Она пожаловалась на силь­ную зубную боль; тогда батюшка провел своими пальцами по больной десне, и она сразу же почувствовала сильное охлаж­дение ее и сейчас же проснулась. Что же? Боль прошла, и до слуха ее донеслись даже удаляющиеся шаги пастыря.

 

 

 

Вот какие явные чудеса благодати Божией удостаивались ви­деть простые верующие души; своей горячностью и чистотой веры, своей незлобивостью и смиренностью они уподоблялись тем младенцам, про Вот какие явные чудеса благодати Божией удостаивались ви­деть простые верующие души; своей горячностью и чистотой веры, своей незлобивостью и смиренностью они уподоблялись тем младенцам, про которых Сам Господь наш Спаситель ска­зал, что «ангелы их... всегда видят лице Отца» Небеснаго.

 

 

Николай Васильевич от переутомления страдал головной болью и нервным расстройством. Поехал он к батюшке на мо­гилку и горячо просил об исцелении. Благой пастырь на сво­ей могилке послал ему быстрое исцеление, так что ОН совсем здоровый и бодрый вернулся домой.

 

 

Одна женщина проходила мимо могилки пастыря и, увидав, что служит архимандрит, остановилась и стала усердно молиться; у нее было какое-то важное дело, и вот она стала про­сить батюшку помочь ей в этом деле. Что же? Приходит она домой, и, к ее удивлению, все устраивается как нельзя лучше, и она постигает, как велик пастырь, о котором случайно узна­ла на Ваганьковском кладбище.

 

 

Одна девушка, Павла Бородина, долго была без места и очень сокрушалась о своем бедственном положении. И вот она услы­хала от своих знакомых, что на Ваганьковском кладбище похо­ронен великий пастырь, который при жизни своей творил мно­го чудес и исцелений, который и теперь благостно помогает всем, с верою прибегающим к нему. Она идет к нему на могил­ку и начинает горячо просить его указать ей какое-нибудь мес­течко (она была хорошей белошвейкой). Что же? Приходит она с кладбища домой, и к вечеру вдруг заявляется к ней ее зна­комая, которая хочет открыть мастерскую, и предлагает ей по­ступить к ней в мастерицы. Павла, конечно, с радостью при­нимает выгодное для нее предложение и горячо благодарит дорогого пастыря, который так скоро помог ей и утешил ее. Она поступает в белошвейное заведение Лебедевой-Демидо­вой и ведет деятельную жизнь честной труженицы.

 

 

 

Одна духовная дочь батюшки приехала в начале января ме­сяца прошлого года к своей знакомой в село Богородское. До­рогой она сильно простудилась и по приезде захворала: в ночь с нею сделался большой жар, она металась и бредила. Знако­мая ее не знала, что и делать. И боясь, как бы она не умерла, хотела уже известить в Москву о ее болезни. Истомившись над больной всю ночь, она легла отдохнуть среди дня и засну­ла. И вот видит во сне, что входит в комнату какая-то жен­щина, вся в черном, и становится в передний угол, начинает молиться, потом подходит к ее постели и говорит: «Успокой­тесь, батюшка ее к вам прислал на десять дней», после чего величественно удаляется. Видение это было так дивно и зна­менательно, что она сейчас же проснулась, и в глазах ее даже мелькнуло черное одеяние удалявшейся женщины. Она вска­кивает с постели, подходит к больной и замечает, что та ров­но спит и дышит: больной стало лучше, но все-таки она была очень слаба и не могла вставать с постели. И действительно, девять дней она прохворала, а на десятый уже могла прохаживаться по комнате и стала собираться в Москву; таким образом, прожив десять дней в Богородском, благополучно вернулась в Москву и прямо поехала на мо­гилку дорогого батюшки благодарить за свое исцеление.

 

 

 

У Анны Петровны заболела очень поясница, так что она ходила согнувшись. Она с тру­дом добралась до могилки. И вот со слезами припала она к ней и стала просить дорогого целителя-батюшку облегчить ее боль. И что же? Тут же у могилки она почувствовала себя легче и веселая и бодрая возвратилась домой.

 

 

 

У В. И. Гусевой очень забо­лели глаза, так что она ничего почти не видела; явился ей в сновидении батюшка: будто бы он находится в Архангель­ском соборе, в исповедальне; она подошла к нему, он дотро­нулся до ее глаз, она просну­лась и уже не стала ощущать никакой боли, и с тех пор она стала хорошо видеть. Дорогой па­стырь как при жизни охранял ее и целил ей глаза, так и после смерти не оставляет ее и быстро является к ней на помощь.

 

 

Сестра Варвары Ивановны была больна, и вот увидала она во сне батюшку в мраморном храме. Батюшка подошел к ней в зо­лотой ризе и с митрой на голове; он берет ее за руку и ведет в храм молиться, после чего она просыпается здоровой и бодрой.

 

 

Агафья Петровна рассказывала, что она видела на могилке одну барыню, которая сообщила ей, что у нее умирает СЫН И что она приехала из Калуги, потому что ей во сне явился незна­комый старец, сказал ей: «Поезжай в Москву на Ваганьковское кладбище и помолись на моей могилке»,— причем назвал себя, и она сейчас же собралась и поехала в Москву.

 

 

 

Одна знакомая матушки Елизаветы Васильевны Воскресен­ской не знала батюшки, но слышала много от Елизаветы Ва­сильевны про его великую помощь в болезнях и скорбя. Она сильно страдала болью в ногах, и вот когда она прочитала книжку о его пастырской деятельности, то горячо обратилась к нему и просила его исцелить ее. Что же! Наутро встает она, но уже не чувствует никакой боли. Не зная, как еще ей верить этому, она прохаживается по комнате, ступает на ноги, но они совсем крепко и безболезненно двигаются. Домашние тоже поглядывают на нее, видя, что она радостно и бодро ходит по комнате, тогда как прежде еле ступала и передвигалась, и на­конец все должны были убедиться в чудесной помощи доро­гого пастыря, ниспосланной им при одном только молитвен­ном обращении к нему.

 

 

 

Леночка Иванова летом 1910 года поехала помолиться к свя­тому Тихону Калужскому. Приехала она оттуда сильно взвол­нованная и стала проситься у матери отпустить ее туда в мона­стырь, говоря, что она все хворает в миру, а в монастыре ей бу­дет легче жить. Но мать ее еще при жизни батюшки видела, как он не любил неопытную пылкую молодежь отпускать в монас­тырь, зная, насколько монашество — великий ответственный подвиг, а потому она стала уговаривать дочь оставить свое на­мерение и продолжать хотя и мирскую, но скромную и деятель­ную жизнь. Но никакие просьбы, слезы и уговоры матери не по­могали — сбитая с толку, расстроенная девушка все твердила свое, не слушая никаких доводов и резонов матери.

 

Тогда мать, видя, что с дочерью ничего не поделаешь, начала обращаться к своему дорогому пастырю, который творил ей столько чудес при жизни своей, и просить его, чтобы он вразу­мил ее непокорную дочь и указал бы, угодно ли Господу ее своевольное намерение. И вот в одну ночь Леночка видит во сне батюшку: будто бы она стоит поодаль от него, а к нему под­ходит его младшая дочь и просит у него благословения пойти в монастырь. Но батюшка видимо недоволен и взволнован ее просьбой и говорит: «Нет, в монастырь я тебя не благословлю, жаль мне тебя, нет, нет, нет, тебе не надо идти в монастырь». Слыша такой строгий, решительный отказ пастыря, Леночка стоит, не трогается с места и не решается просить о том пасты­ря, от чего он строго отклоняет свою дочь. И вот она просыпа­ется, и точно гора сваливается с ее плеч; у нее проходит жела­ние идти в монастырь, и мать, видя ее такой веселой, в недо­умении спрашивает ее, уж не открыл ли ей чего во сне батюш­ка. Леночка передает ей свой сон, и мать ее, видя такое дивное заступничество дорогого пастыря, не знает, как и благодарить его за его ангельское попечение о них.

 

 

Знакомая их из Третьяковской богадельни рассказывала, что она при жизни батюшки не знала его, но после его смерти, слы­ша о его чудесах и исцелениях, стала горячо призывать его в молитве и поминать его имя при чтении Псалтири. И таким об­разом она всей душой стала стремиться к нему и так уверова­ла в него, так всем сердцем принимала дивные рассказы о его праведности и прозорливости, что великая отрада наполняла ее душу.

 

Но еще мало духовно воспитанная душа ее искала отклика и удостоверения в правильности такого своего горячего стремле­ния к незнакомому пастырю, и однажды, ложась в постель, она со слезами обратилась к небесному праведнику с такими чис­тосердечными словами еще малой, но уже ярко зажегшейся ве­ры: «Батюшка, если ты такой великий служитель Христов, как говорят о тебе, скажи мне: угодно ли тебе мое обращение к те­бе, принимаешь ли ты его — открой мне, что ты не отвергаешь моих грешных молений за тебя». И умиленная, взволнованная, утомленная таким горячим воззванием к пастырю, она засыпа­ет и вдруг слышит голос около себя, хотя ни фигуры человека, ни обличия не видит: «Многие, многие поминают меня, и ты поминай». Это повторяется до трех раз, после чего она сейчас же просыпается.

 

Можно понять, с каким восторгом и радостью она принима­ет этот ответ небожителя-батюшки и как вся озаряется беско­нечной любовью и благодарностью к нему. Да! Он и ее, смирен­ную рабу Божию, не отвергнул, приняв под свою защиту и по­кровительство и разрешив ей невозбранно обращаться к нему в заупокойных молитвах.

 

Это послужило благодатным толчком и в дальнейшей ее дея­тельности; впоследствии она часто обращалась к блаженно по­чившему пастырю за помощью и исцелением. Так, вскоре после этого опасная болезнь изнуряет весь ее организм и приводит к дверям гроба, но она не теряется в своем печальном безнадеж­ном положении: недавний опыт получения чудесного ответа от батюшки побуждает ее вновь обратиться к нему, но уже не с духовными запросами пытливости и неопытности, а с мольбой о помощи и ходатайстве перед Господом, и дивный праведник откликается ей и не замедливает осветить еще неясную, нераз­витую душу ее яркими лучами Божьего милосердия: она видит во сне часовню Иверской Божией Матери и двух священников, которые входят в нее; в одном она по портрету узнает нашего батюшку, а другой — белокурый, высокий, и она обращается во сне к этому последнему и спрашивает его, указывая на другого священника: «Скажите мне, что — это отец Валентин?» Полу­чив утвердительный ответ, она подходит к батюшке Валентину и просит у него благословения. Он троекратно благословляет ее, причем проводит по ней крестообразную черту; она тотчас же просыпается и даже чувствует прикосновение холодной благословляющей руки пастыря. И что же? Болезнь ее прохо­дит, и она быстро поправляется.

 

 

 

Девушка Евгения страдала очень зубной болью. Ее знакомая посоветовала ей сходить на могилку батюшки, попросить у не­го исцеления. Она идет на могилку и прикладывает больную, воспаленную щеку к рыхлому снегу и с горячей мольбой при­зывает батюшку и говорит: «Не отойду, пока не поможешь мне». Казалось бы, по закону физики при таком опасном при­косновении разгоряченной щеки к холодной поверхности мог­ла бы произойти весьма печальная реакция, но по закону веры произошло чудесное исцеление: больная Евгения чувствует, что боль ее утихает, она уже возвращается домой радостной и счастливой.

 

 

 

У П. Т. Кузнецова в июле 1910 года оказались признаки хо­леры. Один из мастеров его, столяр А. И., отправился на могил­ку батюшки, взял листков с липы, растущей около его могил­ки, обварил их горячей водой и дал пить эту воду больному — больной сейчас же исцелился.

 

 

 

Одна духовная дочь батюшки видела его во сне в средних числах июля 1910 года; батюшка сказал: «Мне надо устраивать стол К-м». И что же оказалось? Девице К-й в тех же числах июля пришлось познакомиться с одним видным молодым чело­веком, который 20 июля сделал ей предложение, прося ее руки; родители, видя подходящую партию для своей дочери, ничего не имели против этого брака, и быстро все было собрано и при­готовлено к свадьбе, потому что сам благой пастырь взялся пышно устраивать свадьбу и свадебный стол.

 

 

В июле 1910 года с С. И. И. случился один неприятный финан­совый казус. Владелец дома, в котором помещается его большой ламповый магазин, объявил ему, что набавляет за помещение тысячу рублей и требует заключения контракта на шесть лет.

 

Это было сказано так строго и решительно, что сильно взволновал о И., которому угрожала, за несогла­сие на это условие, неприятность по­дыскивания и переселения в другое помещение. Жена И., видя, что единственная надежда на вели­кую помощь их ангела-храните­ля батюшки, сейчас же едет на кладбище, приглашает священ­ника и просит его отслужить панихиду, причем обращается к дорогому попечителю-пасты­рю и горячо молит его всту­питься своей благостной помо­щью и защитой. Приезжает она домой и, к сво­ему крайнему изумлению, узнает, что в ее отсутствие хозяин призы­вал ее мужа к себе и предложил ему набавку на помещение вместо тысячи рублей только сто рублей и заключение контракта на три года. Вот как быстро откликнулся неизмен­ный драгоценный их попечитель-пастырь, вот как скоро мог он загасить тревогу и водворить мир и порядок, наделить счастьем и благополучием людей, с верою и любовью обращающихся к нему.

 

 

 

Татьяна Степановна в августе 1910 года сильно была больна: болели у нее голова и бок; ей посоветовали съездить к батюшке на могилку и попросить священника отслужить панихиду. Она послушала и съездила. И после того видит батюшку во сне, буд­то бы он служит в малой церковке, и во время молебна, при чте­нии Евангелия, он приложил сию священную книгу к ее боль­ной голове и во все время чтения держал на ней; после этого она проснулась совсем здоровой и не ощущала никакой боли.

 

 

 

В Успеньев день одна женщина рассказывала на могилке, как она чудесно исцелилась. Накануне Преображения заболела она рожей, все лицо ее распухло, и она с ужасом подумала, что она, вероятно, долго будет хворать, а потому может лишиться зани­маемой должности. И вот в сердечной тревоге обратилась они к батюшке и просила исцелить ее. Она забылась и во сне услы­хала батюшкин голос — батюшка служил. После этого пробу­дилась она от сна и почувствовала, что ей гораздо стало легче опухоль быстро стала опадать, и в короткое время она стала со­вершенно здоровой.

20 августа 1910 года на могилку батюшки пришла одна жен­щина, которая рассказывала, что она целый год добивалась уз­нать, где схоронен батюшка, никак не могла дознаться, а ей очень хотелось побывать на могилке, так как на нее напала сильная тоска и она не знала, как избавиться от своего томи­тельного состояния духа. И вот 19 августа при шествии крест­ного хода в Донской монастырь с ней разговорилась одна ее знакомая, которая сообщила ей, что она долго была в ужасном состоянии духа, но что ей посоветовали сходить на могилку ба­тюшки Валентина; она сходила, и на могилке же его прошла то­ска ее, и ей сделалось легко и радостно. Слушательница поспе­шила узнать, где схоронен батюшка Валентин, и на другой же день пошла отыскивать его могилку.

 

 

 

Вот сколько было замечательных случаев помощи и исцеле­ний от батюшки после блаженной кончины, да разве возможно пересказать все то, что расточал и расточает повсюду дорогой наш хранитель-батюшка, великий молитвенник земли Русской! И в богатые красивые хоромы, и в жалкие сырые помещения — всюду неустанно проникает он и своей благостной небесной лю­бовью и лаской спешит отереть слезы горя и страданья, спешит загасить тоску сиротства и горемычности. Как тепло и отрадно живется всем под его охраной и любовью! Стоит только с ве­рой и любовью обратиться к нему — и он сейчас же отзывает­ся полнотой своей ласки и любвеобилия.

1 сентября 1910 года, на день памяти дорогого батюшки (1 сентября — день его рождения), храм Ваганьковского клад­бища приготовился к великому торжеству. Преосвященный владыка Трифон пожелал отслужить заупокойную литургию по усопшем пастыре. Невозможно передать того благоговейного восторга, который ощущался присутствующими при соверше­нии этой высокоумилительной торжественной службы. Совер­шена была заупокойная литургия соборне, при участии архи­мандрита Чудова монастыря Арсения, архимандрита Антио-хийского подворья Антония, Афонского иеромонаха Аристок-лия и многих других протоиереев и иеромонахов. Это было особенное общее ликование: великое благоговейное служение, чинное пение прекрасного хора певчих, блистание света множе­ства возжженных свечей — все это приводило молящихся в трепетное молитвенное умиление. По окончании литургии преосвященный владыка произнес высокопрочувствованное слово о духовных заслугах усопшего пастыря и любви к нему его духовных детей, и по совершении краткой панихиды в храме он в сопровождении всего духовен­ства с крестным ходом отправился на могилку батюшки для со­вершения на ней литии.

Как глубоко возрадовались и возликовали все духовные дети усопшего пастыря, видя такое прославление их дорогого ба­тюшки, видя, с каким благоговением и любовью собрались представители высшего духовенства, чтобы почтить день его рождения, день его вступления на славное земное поприще.

 

Да! Все больше и больше стал светить миру наш дорогой не­оцененный пастырь! Бог даст, скоро, скоро и ближнии и дальнии малые и большие, и знаемые и незнаемые будут позна­вать величие и духовную красоту его мощного благодатного ду­ха и больше и больше будут питаться и наслаждаться от щедрот его. Теперь же мы, все духовные дети сего пастыря, возблагода­рим Бога о ниспослании нам: и счастием, и радостями жизни, и духовным и материальным благоустройством. До по­зднего вечера толпился народ, будучи не в состоянии оторвать­ся от родной могилки, которая покоила в себе тело великого молитвенника и дивного пастыря.

 

 

 

И вот поздно вечером приходит со службы на могилку одна барышня, тоже духовная дочь батюшки, сильно расстроенная и в большом горе. Поклонившись своему дорогому пастырю, она обращается к своей знакомой и рассказывает ей, что сестра ее, вдова, находится в крайне опасном душевном потрясении. Она почти ничего не ест, говорит о каких-то своих великих грехах, даже покушается лишить себя жизни. Можно понять, что должна была переживать семья, состоящая из старушки-мате­ри, сестры больной и ее сына, молодого человека, служащего на приличном месте. Больная постоянно высказывается, что она такая величайшая грешница, что ей не может быть и помилова­ния от Господа, а потому она должна покончить с собой. Она избегает храма и молитвы, боится всего духовного, забирается в чулан и сидит там целые часы, к великому ужасу домашних, которые в постоянном страхе за нее не знают, что делать. И вот измученная барышня (сестра больной) изливает на мо­гилке все свое душевное страдание и горечь. Знакомая ее, кото­рой она изложила свое горе, поручила ее находившейся здесь же на могилке матушке Елизавете Васильевне, которая, выслушав, в чем дело, решилась помочь несчастным.

 

Дорогой пастырь и по смерти облегчил горе. (Елизавета Ва­сильевна узнала, что больная живет около храма Козелыцан-ской Божией Матери. Чудотворная икона была особенно чти­ма ею.) Елизавета Васильевна на другой же день отправилась к больной. Та встретила ее крайне сурово и не хотела говорить с ней. Такой прием нисколько не устрашил матушку. Ей уже не­сколько раз приходилось иметь дело с подобными больными. Она знала, что в таких случаях нужно возложить все упование на помощь Божию. Она постепенно стала уговаривать больную ходить в храм Божий, подготовляя ее к Святому таинству При­общения, которое своей всеславной благодатью единственно мо­жет целить и исправлять подобную духовную немощь.

 

Принявшись за такое благое дело, матушка решилась не отсту­пать от него, а потому, несмотря на обидные увертывания боль­ной, преспокойно сама заходила за ней и вела ее в храм. Больная в лицо ей говорила всевозможные оскорбительные замечания, не хотела собираться, почти выгоняла матушку, но Елизавета Васи­льевна не смущалась этим. Она понимала, что враг всецело овла­дел своей жертвой и не может легко расстаться с ней. Но с веру­ющей и смиренной матушкой врагу трудно было бороться: все его нападки она смело отражала силою креста и именем Господним; посрамленный диавол должен был удалиться.

 

Итак, дело начато. Больная ходит в церковь, вот ее уже при­водят на исповедь к весьма уважаемому пастырю, отцу А. (он служит в маленькой церкви в одном из переулков Пречистен­ки). Он исповедует ее, очищает от духовного омертвения и до­пускает к Святейшим Тайнам. Только того и надо было ревно­стной Елизавете Васильевне. Возрадовалась она, что омрачен­ная диавольским вторжением душа наконец очистилась и освятилась.

 

Дальше дело пошло быстро и радостно. Несколько раз боль­ная приобщалась Святых Тайн; стала чувствовать себя лучше и лучше. Елизавета Васильевна повезла больную на могилку к батюшке и горячо благодарила своего дорогого попечителя, что он дал ей возможность несчастную, страждущую опять вернуть в лоно Церкви. Вскоре после того больная, раз сидя в комнате, вдруг ощутила такое спокойствие, такое тихое блаженное со­стояние, что вполне поняла, что с нее все снято и она совсем исцелилась от прежнего духовного недуга, который мог поверг­нуть ее в пропасть гибели и отчаяния. Теперь она совсем здо­рова, ходит в храм Божий, часто приобщается Святых Тайн, хо­дит на могилку к дорогому пастырю и благодарит его за свое чудесное исцеление.